La Grave или Долина X

La-Grave0

Из журнала Вертикальный мир, осень 1996г.

Отрывок из статьи, американского корреспондента Майкла Патернити об удивительном месте, расположенном во Франции, в горном массиве Уазан. Ля Грав (La Grave) – таково название этого места, которое, собственно является «внетрассовой» частью горнолыжного курорта Ле дез Альп (Les 2 Alp) – одного из лучших мест в Европе с круглогодичным катанием.

Моё путешествие начинается с агентства, в котором я беру напрокат машину. Крохотный француз с характерными тонкими усиками, как будто нарисованными карандашом, в ответ на вопрос, как доехать до La Grave, хлопает меня по плечу: “Куда еще здесь ехать, кроме как вверх, – говорит он, указывая на восток, в сторону Альп, – за облака”. Он выпускает мне в лицо клубы сигаретного дыма и усмехается.

Вот я и отправляюсь вслед за сотней других паломников, таких же как я фанатиков гор, по священному пути, идущему вблизи Альп Дюэз к Ле Дез Альп. Дорога 91 тяжелая и неприветливая. Серпантин, черный лед, узкие, как ружейное дуло, туннели. Я сижу за рулем, скрючившись от напряжения. Меня срезают, обгоняют на крутых поворотах, показывают высунутый из окна машины оттопыренный средний палец – излюбленное галльское “приветствие”. Я не обижаюсь, ведь я в области, где простая поездка за покупками приравнивается к экстремальному виду спорта.

Сюда привели меня слухи о древней альпийской деревушке, зараженной особым безумием. Там, где склоны круче, а погода яростнее, живут и умирают дикие племена горнолыжных фанатов, добровольно оторванные от мира. Говорят еще, что La Grave – это место, где исчезают люди, царство снежных лавин и невероятных спусков по кулуарам. Здесь культивируется религия “экстремального”, и если остальная часть мира ничего не слышала о La Grave, – что ж, тем лучше. Чтобы отвадить пижонов, показушников, маньяков и туристов, посвященные называют её Долина Х.

Для обитателей Долины Х просто съезжать со склонов – пресно и недостаточно. Они занимаются ледолазанием, сноубордом, парапланеризмом, телемарком, они ныряют в самые глубокие и мрачные складки горы. Многие перебрались сюда из Шамони – “вечно – белой Мекки” горнолыжников и места рождения экстремального альпинизма. Главное различие между Ля Грав и Шамони – в стиле. Некоторые “ля гравцы” говорят, что сбежали сюда от шамонийских толп и дискотек. Другим осточертели показуха и всепроникающий дух саморекламы. И тех, и других объединяет желание вернуть экстремальному спорту его первозданную чистоту. La Grave давно была известна, как место летних сборов альпинистов, но до сих пор мало кто знает о её зимней жизни. Отчасти по тем же причинам, которые создали ей такую “устрашающую” репутацию: глетчерный лед, сравнительная изоляция от внешнего мира, частые бури, заваливающие все многометровыми снегами. Действительно, бывают дни, когда дорога 91 становится абсолютно непроезжей из-за снежных заносов, камнепадов и лавин. Вот в такие-то дни “ля гравцы” предъявляют права на великолепную Ля Меж (La Meije) – альпийскую вершину высотой в 3988 метров. Они идут туда, чтобы поклоняться, чтобы играть, чтобы найти спуск с горы там, где его не может быть. А иногда и чтобы остаться там навсегда.

stages

… После дюжины крутых поворотов дорога вихляет еще несколько раз, машина трясется на последнем спуске, и вот, как по волшебству, в последних бликах заходящего солнца появляется Долина Х, которую пять ледников, сползающих к реке Романш, делают похожей на ладонь, собранную в горсть. И над всем этим, устремляясь в неправдоподобно синее небо, возвышается Ля Меж. В наступивших сумерках она похожа на ослепительно белый акулий зуб. Поселок La Grave состоит из нескольких крытых черепицей домиков, карабкающихся вверх по холму, и церкви 12-го века. На главной улице нет ничего, кроме магазина сыров, булочной и бара, который называется ” У Марселя”. Еще выше, над серыми кубическими строениями поселка, в крохотной деревушке Вентелон, стоит двухэтажный, срубленный из лиственницы фермерский дом. Это Ля Шомин – лыжная база у подножия Ля Меж, на которой лыжники собираются после тяжелого дня в горах.

Когда я оказался в Ля Шомин, уже стемнело. На базе, в комнате с длинным деревянным столом, полным-полно людей: голодные “старожилы”, несколько гостей, команда сноубордистов F2 и группа европейских лыжников, которые приехали сюда фотографироваться.

За моим столом один из владельцев баэы, Пеле Ланг, разливает вино из глиняного кувшина; каждый раз, когда стакан ставится на стол, он немедленно опять наполняется до краев. В своей родной Швеции 36-летний молчун Ланг, бывший чемпион по фристайлу – национальный герой. В La Grave Ланг пользуется безоговорочным авторитетом, благодаря тому, что в 1991 году он первым спустился по Pan de Rideau Igree – скально-ледовому склону с уклоном в 52 градуса. Когда я спрашиваю его, как дела, он говорит по-английски “хорошо-плохо” и неопределенно улыбается. Если бы Ланг говорил еще медленнее, его речь звучала бы как пластинка с григорианскими песнопениями, прокручивеемая задом наперед. “Её называют le bete,” – говорит он, показывая в сторону окна, – “Зверюга. Уже шестеро в этом году”. У меня явно ошеломленный вид. “Сгинули!” – поясняет он, – “Finis!”.

Объясняя, что заставило его переехать сюда из Шамони, Ланг перечисляет уже знакомые причины. В этой тихой деревушке легче сосредоточиться на горах, легче развить шестое чувство, необходимое для спуска по целинным склонам и, что особенно важно, приобрести умение предчувствовать лавины, о которых Ланг говорит: ” … когда ты застреваешь у горы в глотке”. Это не он открыл La Grave – местные жители и некоторые приезжие уже много лет спускались на лыжах по ледникам Ля Меж – но именно за ним потянулись сюда из Шамони когорты “крутых” лыжников.

Freeride_la_GraveЗа нашим столом сидит партнер Ланга, Лес Харлоу, приветливый англичанин с ушами как у Росса Перо и скрипучим голосом. Он рассказывает, как они с Лангом в первый раз приехали сюда, десять лет назад. Поселок был засыпан свежевыпавшим снегом в метр толщиной. У них была примитивная карта, нарисованная кем-то из местных, с обозначенными на ней наиболее опасными склонами и кулуарами. На вершину горы они поднялись в вагончике, который первоначально использовался для перевозки альпинистов во время летнего сезона. “Вы же знаете, – Харлоу бросает в мою сторону быстрый взгляд, – это место никогда не считалось пригодным для горнолыжного спуска. Здесь нет патруля, размеченных трасс. Там в Шамони они все причесывают, а здесь перед тобой склоны как они есть, что называется au naturel, и это здорово. Ты можешь позволить себе любые безумства, но и первая попьгтка может стать роковой”.

Постепенно толпа перебирается в бар. В группе гостей – адвокатов, врачей, бизнесменов из Европы и щегольски одетых сноубордистов из команды F2 – резко выделяются местные “старожилы”. Их легко узнать по кирпичному румянцу, покрасневшим от ветра глазам, заношенным свитерам и свалявшимся или торчащим дыбом волосам.

Это преимущественно мужчины, в возрасте от 18 до 60 лет, в основном представители среднего класса, бежавшие от преждней опостылевшей жизни и проводящие на склонах до 200 дней в году. Некоторые тоже когда-то были банкирами и адвокатами, другие даже не закончили средней школы. Одни в этих горах зарабатывают себе на жизнь, другие встают поздно, курят травку и используют для спуска только теплое время дня. Можно конечно считать здешних экспатриантов бездельниками, но эти люди – спортсмены высочайшего класса. Каждый день, готовые к самому худшему, они поднимаются на Ля Меж с лопатами, веревками, альпинистским снаряжением и лавинными приемопередатчиками.

Джаспер Миллунг, сухощавый, лохматый датчанин, стоящий неподалеку от меня в баре, говорит, что народ начинает стекаться сюда зимой, незадолго до Рождества. Приезжают издалека: из Австралии, Швеции, Англии, Канады, США. Спят в подвалах, на полу или на узких диванчиках, под навесами или в палатках, в крохотных шале или еще более крохотных квартирках. Где придется. Могут по неделям не принимать душ и ходить месяцами в одном и то же свитере, но ведь гигиена и мода никогда не имели никакого отношения к стилю «одержимых”.

Ко мне подходят Джейсон Шутц и Джон Эндрю. Оба – сноубордисты, оба успели испытать на себе оборотную сторону приввекательности этого места. Шутц, постоянно ухмыляющийся американец, отказался от выгодного рекламного контракта, чтобы приехать сюда. Только что он разговаривал о совместном (сноуборд-лыжи) спуске с пары особенно коварных кулуаров с Пьером Тардивелем, последним представителем того поколения фанатов ски-акстрема, которое появилось в Шамони в восьмидесятых. Шутц говорит, что приехал во Францию, потому что ему до смерти надоел американский лыжный патруль, вечно указывающий, где можно съезжать, а где нельзя. “Здесь бездна возможностей – говорит он о La Grave. – Каждый раз, когда мы идем в горы, мы делаем что-то новое. ”

Эндрю соглашается, но тут же оговаривается, что такие походы могут кончиться плохо. Этот двадцатилетний англичанин с печальными карими глазами недавно вернулся в La Grave, пережив период глубокой душевной смуты. В канун нового 1995 года Эндрю потерял старшего брата, Петера, который попал в лавину и погиб, на глазах у своего лучшего друга Шутца, бессильного помочь. Эндрю вернулся сюда, чтобы заключить что-то вроде перемирия с горой, на которой погиб его брат. Без этого ему будет трудно вернуться к прежней жизни. Когда над Альпами поднимается полная луна, взгляд Эндрю устремляется к окну, туда, где Ля Меж как бы плавает в бледном сиянии.

Снаружи ребята разожгли костер и затеяли небольшую потасовку, чтобы согреться. Харлоу дает команду принести побольше дров. Некоторые из сидящих вокруг костра что-то бренчат на гитарах.

Вечеринка затягивается далеко за полночь. Все болтают, кто о чем, один только Джон Эндрю не принимает участия в беседе и сидит с каким-то отрешенным видом. Я подсаживаюсь к нему и он начинает рассказывать, как погиб его брат, в ясный солнечный день, наступивший после бури, покрывшей склоны толстым слоем снега. В этот день Шутц и Петер Эндрю разными маршрутами спускались с ледника к горному озеру. Петер нырнул в кулуар в основании большого цирка и сразу же вниз сорвалась лавина из снега, льда и камней. Его выкинуло на поверхнось озера, лед треснул и Петер исчез. Все произошло в считанные секунды.

“Мы развеяли его пепел здесь, на леднике,” – говорит Джон с гримасой боли на лице. “Мне хочется думать, что он стал частью этой горы”. Джон смотрит на огонь, потом встает и выходит из круга света в звездную ночь, под завывание ездовых собак.

На следующий день я отправляюсь на вершину ледника на подъемнике, в компании двух молодых немцев в ярко-оранжевых лыжных костюмах. Они рассказывают, что приехали сюда из Шамони три месяца назад, устав от вечных споров за стойкой бара о том, кто первым спустился по северному склону Эгюи дю Миди. Они считают, что в La Grave лучшие в Европе условия для ледолазания, самые захватывающие кулуары в мире и самое сплоченное мужское братство, живущее надеждой, что толпы случайных людей не доберутся сюда. “Мне кажется, что все ля гравцы ходят на цыпочках”, – говорит Ди.

Немцы направляются в самый большой национальный парк Франции, Park National des Ecrins. Там они проведут пять дней, совершая восхождения и спускаясь на лыжах по склонам. Они называют это “слоняться в пространстве”, что для них означает – затеряться в пугающей, кажущейся бесконечной пустоте этого места. Сейчас они проверяют содержимое своих рюкзаков, набитых всевозможным альпинистским снаряжением.

Гора, вздымающаяся как огромная приливная волна над пятью ледниками и обдающая все вокруг ледяным дыханием, кажется мне воплощением какой-то злобной силы. Поверхность горы – это сплошные трещины, цирки, переплетенные карнизы, скальные выступы и снежные мосты, грозящие обрушиться и увлечь лыжника в пропасть.

Сейчас немцы возятся с веревками, одновременно очищая и жадно заглатывая бананы, а перед этим они долго смотрели вверх, чтобы найти и показать мне печально известный кулуар Трифид, где в этом году погибло уже четыре человека. Среди них – француженка Люси Дикер, которая прославилась тем, что в течение всего 1994 года, не пропустив ни одного дня, выходила на склоны, чтобы совершить спуск. Об этом ее достижении долго шумела пресса. Она всег да говорила, что La Grave – одно из ее самых любимых мест, и вот теперь она погибла именно здесь, всего за две недели до моего приезда. На первый взгляд Трифид выглядит неопасным и даже удобным для спуска, пока внезапно не переходит в извилистый кулуар с уклоном в 45 градусом, в конце которого – огромный валун. “Этот камень.” – говорит Ди. “Вот здесь-то многие и отдали Богу душу”.

Многие ля гравцы мечтают о том, чтобы первыми преодолеть тот или иной опасный спуск. Их воодушевляет пример таких легендарных асов экстремального спуска как Патрик Валенса, который первым спустился с кулуара Гравелотт на северном склоне Ля Меж, и Бруно Гуви, первого сноубордиста, проделавшего спуск с Монблана. Конечно, все понимают, что кроме амбиций нужны профессионавьные навыки и серьезное отношении к обеспечению безопасности. Чтобы шансы остаться в живых выросли, нужно “считаться” с горой и “уважать” ее. Но все же, для тех, кто постоянно отодвигает пределы возможного, дистанция между “разумным риском” и шагом за грань очень и очень мала. И Валенса и Гуви остались в горах, не дожив и до сорока. Но, как гласит пословица: “Кто не играет, тот не выигрывает”. И терпкий вкус опасности здесь входит в правила игры. Каждый день, проведенный вблизи Ля Меж, полон риска, но для этих людей он стоит месяцев жизни “внизу”.

La-Grave2

Взять, например, уклоны. Когда просто стоишь на склоне с уклоном в 45 градусов (я, опытный лыжник, не отважился бы по такому съехать), то локти упираются в поверхность горы, а сам склон так резко уходит у тебя из-под ног, что лыжи как будто висят в воздухе. В La Grave есть лыжники и сноубордисты, которые осваивают шестидесятиградусные склоны, и некоторые поговаривают даже о том, чтоы попробовать склоны в 70 градусов, где каждый поворот становится чем-то вроде игры в русскую рулетку.

Погодные условия еще усугубляют дело. В декабре и январе Долину Х штурмуют бури, зарождающиеся где-то в Средиземноморье и несущиеся оттуда в северную и западную области Южных Альп. В результате прекрасная погода в несколько минут сменяется бураном, после которого часто наступает потепление, и гигантские снежные сугробы покрываются жесткой ледяной коркой. Тот, кто рискует спускаться с самых коварных ля гравских кулуаров. должен быть сверхчувствителен к лавинной опасности. Некоторые становятся гляциологами-самоучками. Но даже если рассчитаешь глубину снега, направление ветра и прочие факторы, риск все равно остается.

“Иногда здесь появляются люди с озера Тахо или из Таоса ( популярные места катания “вне трасс” в США). Они думают, что сейчас тут всем покажут, на что они способны,” – говорит американец Гарри Эшерст, горный инструктор топ-класса, работающий на базе Ля Шомин. “Эти люди не понимают, куда они пришли. У них нет уважения к горам, но это место жестоко наказывает. Один хороший урок, и человек или меняется или уходит отсюда”

По дороге на Коль дэ Рюилан, где на высоте 3211 метров находится последняя станция канатной дороги, немцы горячо спорят о том, чей ледоруб острее. Мы вылезаем из вагончика и прощаемся. “Надеюсь, нас не найдут в виде сосулек”, – улыбается на прощанье Ди и исчезает в красочной толпе лыжников и сноубордистов, застегивающих ботинки, разглядывающих карту или просто стоящих без дела. Я смотрю, как некоторые из них стартуют,чтобы испытать свое счастье на здешних склонах, цирках и кулуарах. День ясный и солнечный, в отдалении хорошо видны Монблан и Валь д’Изер. Я в последний раз вижу моих немцев. Порывшись в рюкзаках и в очередной раз что-то бурно обсудив, они огибают гору Дом де ля Лоз и исчезают в пространстве.

Хотя Гарри Эшерст и одет в ярко желтую куртку, за ним не такто легко следовать. Наша шумная группа, состоящая в основном из датских и шведских бизнесменов – любителей катания “вне трасс”, должна спускаться вслед за Гарри по сравнительно легкому, по местным меркам, маршруту, который на любом американском лыжном курорте считался бы маршрутом для “экспертов”. Большинство членов группы – довольно опытные лыжники, что называется на хорошем среднем уровне. Гарри очень грамотно строит маршруг в соответствии с возможностями своих подопечных и всегда великолепно чувствует ситуацию на склоне. “Быть хорошим инструктором в La Grave несложно.” – говорит он. “Главное, не дать никому погибнуть в лавине”.

Эшерст – один из лучших горнолыжников в La Grave, но глядя на него об этом забываешь – у него такой беззаботный голос и такой спокойный взгляд. За две недели до моего приезда он и его друг, Энди МакКлин, спустились с дальнего восточного склона ледника Жироз. Сначала они нырнули в кулуар длиной 1150 м с уклоном в 55 градусов, который в одном месте сузился так, что если поставить лыжу поперек, она бы застряла. Потом они миновали вторую часть этого кулуара, в 30 метров длиной и такую же крутую, остановились, спустились еще на 70 метров, и, наконец, вынырнули наружу, наподобие фокусников. Они назвали кулуар “Химера”, и вместо того, чтобы трубить о своем спуске на весь мир, набросали примерную схему маршрута на обрывке бумаги и Эшерст прикрепил ее булавкой к стене своего шале.

“Моя семья никак не может понять, зачем я всем этим занимаюсь”, – говорит Эшерст. “Это трудно объяснить, но когда я спускаюсь по кулуару, то чувствую себя в полной безопасности. Ведь к каждому спуску готовишься заранее и если все хорошо продумать, то ничем не рискуешь. Честное слово, это не опаснее, чем переходить через улицу в Гренобле”.

Тем не менее, в 1992 году Эшерст едва не погиб там же, где погиб Петер Эндрю. Эшерст стартовал с того же склона над озером и также попал в лавину. “Разница была только в том, что, когда я оказался на поверхности озера, меня выбросило наружу. Я сидел по шею в снегу, отплёвывался и смотрел вниз, на долину, чувствуя себя абсолютно беспомощным”.

SkiingMaster1

Вслед за Гарри мы съезжаем по леднику один за другим, закладывая широкие повороты. Кристаллы спрессованного снега под лыжами “выстреливают” как тлеющие угли в костре, оставляя на губах металлический привкус. Сначала у нас под ногами мелкая снежная пудра, которая быстро превращается в крупу и потом в ледяной наст. Но самое захватывающее в спуске по леднику в том, что твое видение мира меняется раз и навсегда. Ты чувствуешь себя крошечной, но очень живой частицей чего-то огромного, необъятного, и это потрясающее ощущение ты уносишь с собой, чтобы возвращаться к нему еще и еще в унылые дни “плоско-равнинной” жизни.

Где-то на уровне 3500 метров ледник Жироз сменяется небольшим участком каменных россыпей с уклоном в 30 градусов. Этот участок называют Соте Fine. Сегодня здесь особенно скользко и на первом же повороте я чувствую, что начинаю падать.

Надо сказать, что большинство ля гравцев без особых проблем спускаются по Cote Fine. Не хочется самому себе в этом признаваться, но то,что кажется мне захватывающим дух, чуть ли не смертельно опасным приключением, на самом деле – только весьма поверхностное знакомством с настоящим ля гравским экстремом. Скатываясь по склону, я больше всего озабочен тем, чтобы не врезаться в один из крупных булыжников, там и сям разбросанных на моем пути. Я лечу головой вниз, распластавшись на животе и вдруг мне приходит в голову, что я могу попробовать свернуть в сторону при помощи “брасса”, ведь я отлично владею этим стилем. Таким образом мне удается избежать двух булыжников, но в результате всего этого я оказываюсь на спине и теперь лечу вниз вперед ногами. В конце концов, пролетев около ста ярдов, я останавливаюсь, раскорячившись прямо посреди нашей группы. “Ну парень, ты силен!” – добродушно выкрикивает один из шведов. “Мистер Экстрим” , – говорит другой.

Оглядываясь назад, я вижу свои вещи, разбросанные по склону: лыжи, темные очки, перчатку, шарф и катящееся вниз яблоко, которое было у меня в кармане. Эшерст спрашивает, все ли в порядке. Уши у меня забиты снегом, поэтому догадаться о чем он говорит я могу только по движению его губ. В голове у меня шумит и такое ощущение, что руки и ноги вывернуты и болтаются как у сломанной куклы. Я встаю, улыбаюсь и начинаю собирать вещи как ни в чем не бывало, но в глубине души я понимаю, что безнадежно опозорился. “Слабак, – говорю я себе, – Клинический случай. Завтра пойду кататься по укатанным склонам Ле дез Альп.” Но мысль эта меня тешит недолго. Место, где я не смог проехать, вызывает беспокойство недостигнугого. Фантомная боль от того, чего нет. Ля гравский вирус начинает действовать.

День прошел быстро, – еще одно ночное сборище у костра. На этот раз все расположились у самого подножья ля Меж, около реки, которая уже набухла первыми весенними ручьями. Верми Билл, сноубордер из F2, в своем репертуаре. Он пощипывает струны гитары, в очередной раз воспроизводя мелодию из Хилбиллиз. На деревянном столе – бутылки красного вина и сырые шницели. Пахнет дымом костра и почему-то конфетами Froot Loops.

Все пасхальное воскресенье гора как в калейдоскопе меняла цвет: днем – льдисто-голубая, в сумерках – багровая, а в первые мгновения ночи – окрашенная в могильно-серые тона. Сейчас гора мерцает, подсвеченная луной и когда под порывами ветра с вершины осыпается снег, кажется, что она дышит. Морщины и борозды на ее поверхности сплетаются в причудливый рисунок, напоминающий то оскаленный человеческий череп, то крылья ангела.

Джон Эндрю тоже сидит у костра, сияющий, с бумажным стаканчиком вина в руке. Он говорит, что долго не приезжал сюда, и вот, наконец, опять здесь и провел сегодня потрясающий день в горах, спускаясь на сноуборде по кулуарам, и ему удивительно хорошо. Недалеко от нас я вижу Миллунга и Шульца, их красные от загара лица кажутся еще краснее в отблесках костра. Тут же сидят, болтая на ломаном английском, «лифтеры” – местные жители, работающие на подъемнике. Все стараются подлить им побольше вина. Иногда, когда у ребят не хватает денег, лифтеры провозят их бесплатно.

Всех, кто собрался у этого костра, объединяет Ля Меж. Сейчас, когда я гляжу на гору, она кажется мне одушевленной и в моем воображении попеременно приобретает черты каждого из сидящих здесь людей. Скальные уступы, снежные заструги, персмычки становятся похожими на человеческие черты, напоминают то или иное знакомое мне лицо. “La Grave – это не то место, о котором достаточно прочитать заметку в журнале”, – неожиданно говорит Колин Сэмюэлс, рыжеволосый американец. “Но чтобы приехать сюда, у тебя должны быть свои собственные серьезные причины. La Grave не терпит тщеславия и суетности.”

Лифтеры, разбушевавшись, начинают бросать в костер пустые ящики, ветки, все, что попадется под руку. Луна, круглая как персик, выплывает из-за туч. Народ улюлюкает, подзуживая лифтеров, пламя взмывает высоко вверх, выше человеческих голов, угли сверкают как расплавленное золото.

Все вдруг начинает казаться каким-то нереальным. И языки пламени, и буйно веселящиеся люди. И зарево курортной жизни там, в Ле дез Альп, за перегибом хребта, и костер ля гравских отшельников здесь, на темном склоне долины. Лишь холодный зуб La Meije, в своем вечном великолепии, пронэает темноту морозной горной ночи.

Валерий Скороход
Подписаться Валерий Скороход:

Горные лыжи, MTB

Организатор горнолыжных и фрирайд туров. Фрирайдер и горный оператор.

Оставить ответ